Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Личное (список заголовков)
14:14 

Листая дневник. Старые записи: 22 августа 1668 года, земли риттера Гайгера.

Vae victis!
Примечание от мастера:
написано чуть более крупным, чем обычно, почерком, с менее сильным наклоном вправо; кажется, что Майнольф старательно выписывал буквы, словно бы ему сложно было писать.


В очередной раз получил приказ проверить обстановку в баронстве Эберхардт.
Все ожидали, что к концу лета, когда поспеет жалкий, но все-таки урожай, крестьяне немного успокоятся, но этого не произошло. Они по-прежнему изничтожают остатки дичи в принадлежащих барону лесах, разбойничают на дорогах, не стесняясь нападать и на его милость Рудольфа фон Эберхардта, они также украли и забили его коня - и сожрали потом, а кости свалили грудой у ворот баронского поместья. В некоторых деревнях голод столь ужасен, что доносят о новых случаях людоедства. Я уже не раз и не два предлагал его милости разместить у него небольшой отряд Железной Стражи, чтобы укрепить его позиции, но он и слушать об этом не желает. Разумеется, ведь я для него безродный выскочка, незаслуженно получивший и титул, и звание, и, видимо, все боевые награды. Лестное мнение, ничего не скажешь!
Так или иначе, граф приказал, чтобы я в очередной раз явился к нему на помощь. На этот раз беспорядки особенно страшны в землях риттера Альберта фон Гайгера. В отличие от своего сеньора, он мне всегда рад и не чувствует себя униженным, получив мою помощь. Мне нравится этот вояка, прямой и простой, как старый меч. Увы, меч этот сломан. Его сын так и не вернулся с войны, и недавно его признали уже погибшим, а не пропавшим без вести. Это здорово подкосило риттера, его теперь почти не узнать - он похож на солдата, которому приказали сдаться в плен, и он вынужден был подчиниться. Странное впечатление. Я как раз собирался заехать в покосившийся дом Гайгеров и выразить свои соболезнования герру Альберту и его дочери, как мне прислали этот приказ. И я отправился в путь.
Пыльная дорога была сущим мучением: душно, жарко, мухи гудят над самым ухом и норовят усесться на лицо, кони бесятся от их укусов, да и люди звереют от жары. Лето будто спохватилось, вспомнив, что его время на исходе, и решило разом отдать все оставшееся тепло. Утро и день прошли спокойно, если это слово возможно применить к изнемогающим от жары всадникам, ругающим погоду и разбитую дорогу на чем свет стоит. Вечером жара спала, и мы немного приободрились. Почувствовали себя свободнее, однако, не только мы, но и притаившиеся у дороги разбойники. Для хорошо вооруженного отряда они не были серьезной угрозой, бой, который уместнее было бы назвать дракой, закончился совсем быстро, и все же, мне не повезло: я был ранен, причем весьма неудобно - в правую ладонь. Что же, вот и повод вспомнить, как держать перо в левой. Но самое скверное, что этот порез не позволяет мне достаточно крепко держать цвайхандер. В эти беспокойные дни такая вот глубокая царапина может сыграть роковую роль в поединке, так что по прибытии я первым делом одолжил у герра Альберта палаш поудобнее, вернее, не у него самого, а у его дочери, Аннелизе. Она весьма и весьма ловко владеет этим оружием, и мне даже совестно стало за свою невольную неуклюжесть, когда мы разминались с ней.
Дела в землях Гайгеров в самом деле обстоят из рук вон плохо. Почти все крестьяне ушли в леса или подались в разбойничьи шайки, зато те немногие, кто остались верными риттеру, готовы стоять за него до конца. На следующий день после моего приезда герр Альберт попросил меня составить ему компанию, когда он отправится объезжать свои владения. За этим я и приехал, так что кое-как перекусив, мы приступили к смотру. Впечатление от поездки у меня сложилось весьма удручающее. Голод, разруха, люди напряжены до предела и смотрят затравленно и зло, как голодные собаки, готовые броситься в любой момент. Вскоре мы столкнулись и с разбойниками. Герр Альберт даже проявил к ним некоторое сочувствие, узнав среди них нескольких бывших солдат, побывавших в тех же боях, что и он, так что мне пришлось напомнить ему, что мародерство и разбой в военное время караются только смертью. Не утруждая себя составлением официального приговора, я велел своим людям перевешать этих молодчиков на ближайшем обгорелом дубе.
Таким же образом мы обошлись и с шайкой, обосновавшейся на границе владений Гайгеров и Баумхауэров. Правда, на то, чтобы изловить и вздернуть всех этих мерзавцев, пришлось потратить целых трое суток. И это нам еще повезло, что один из этих выродков не выдержал пыток и согласился показать нам место, где его дружки устроили что-то вроде базы, хотя я бы назвал это скорее уж грязным логовом.
Всего я провел "в гостях" у герра Альберта пятнадцать суток. За это время мы повесили четыре десятка разбойников, утихомирили крестьян в трех деревнях, устроили показательную казнь кузнеца, изнасиловавшего дочку старосты, раздали людям немного зерна и солонины. Мне пришлось пообещать, что я вскоре приеду снова: те из крестьян, кто еще не начали считать меня чудовищем, видят в Железной Страже надежду на спокойствие. И все же, почти все они ужасаются количеству казней, пусть эти приговоры и были справедливыми. Они не хотят больше видеть смерть на каждом шагу.
Увы, справедливость, которую я несу в эти земли как капитан Железной Стражи, чаще всего вынуждена принимать именно эту форму. Я не жалею об этом. Я знаю и чувствую что делаю то, что следует.

@темы: личное, дневник, воспоминания

23:35 

Листая дневник. Старые записи: февраль 1666 года, поместье графа Айзенштайна.

Vae victis!
Примечание от мастера:
Во многих старый записях Майнольф использует тейянский язык (аналог латыни), имеющий хождение в основном среди ученых.


Уже четыре месяца я исполняю обязанности капитана Железной Стражи в графстве Айзенштайн. В конце концов, кондотта "Песья голова" оказала графу немало услуг, и он не мог не понимать, что я давно уже присматриваюсь к этой должности и на меньшее попросту не соглашусь, так что когда пришло время задуматься о том, чем я буду заниматься, если война все-таки закончится, я уже знал, куда меня позовут. Я рассчитывал на это и ждал этого предложения.
Не скажу, что расставаться с товарищами было легко, но и тяжелым я это прощание назвать не смог бы. У всех свои дороги. Если мне представился шанс вместо наемника стать представителем власти, отчего бы мне было отказываться от него? Мне не очень жалеть, кроме как неизбежной для человека, обладающего таким статусом, большей известности. Я предпочел бы и дальше оставаться в тени, насколько это возможно.
Увы, положению "простого офицера Месснера" скоро пришел конец: граф почти сразу же решил, что его капитан Железной Стражи не может быть не дворянином и пожаловал мне титул и земли кого-то из своих умерших вассалов. Так я стал риттером Виндблуме. И почти сразу же стал интересен всем придворным графа и его знакомым, что раздражает, но в целом чрезвычайно полезно.
Из всех придворных графа меня больше всего занимают Аурелиано Ференци и Марлен Гольдшмидт, если их вообще можно в полной мере считать таковыми. Готтлиб фон Айзенштайн приближает к себе весьма занятных людей, стоит отдать должное его умению выбирать. Но эти двое, право, меня удивляют.
Все чаще мне кажется, что Аурелиано страдает от некоего душевного недуга. Этот обыкновенно чрезвычайно приветливый, дружелюбный, веселый и приятный в общении молодой человек порой становится необъяснимо мрачным и рассеянным, погружен в свои размышления и совсем не понимает, о чем с ним пытаются беседовать. И еще он удивительно много рассказывает о море, хотя никогда не жил на побережье и едва ли скоро вновь там окажется. Рассказы его мне кажутся странными и больше напоминают горячечный бред...
Марлен Гольдшмидт. О, это не женщина - это целая история. Причем история, которую я, верно, никогда не прочту. Серые глаза ее удивительно холодны - просто ледяные, никогда прежде не встречал такого пронизывающего взгляда. Она почти всегда молчит, говорит односложно и отрывисто. Она никогда не улыбается.
Когда я только поселился в поместье графа, свободных комнат было немного, почти всюду меняли обивку и чинили мебель, так что меня поселили в одну из комнат фройляйн Гольдшмидт, смежную с ее спальней, соединенную с ней дверью, запирающейся на ключ. Причем ключ от этой двери мне даже зачем-то выдали, но тогда я не думал, что однажды он покажется мне нужным. Такое соседство меня в полной мере устраивало: Марлен производила впечатление человека, который точно мне не помешает, но не тут-то было... Глядя на эту безупречно сдержанную, ледяную женщину, я сперва и предположить не мог, что она довольно часто рыдает по ночам, и в моей комнате это слышно было так, будто бы она лежала рядом со мною, в одной постели. Никогда прежде мне не доводилось слышать плача столь отчаянного, и через недели две или три я уже не мог слушать ее. В одну из ночей я открыл дверь в ее комнату своим ключом, молча зашел, не спросив разрешения, и поставил на стол две бутылки вина. Марлен тут же затихла, утерла слезы и подала мне две кружки и штопор. Я откупорил одну из бутылок, разлил вино по кружкам и все еще молча протянул ее хозяйке комнаты. Мы выпили. Потом мы выпили еще и еще. "Не смейте жалеть меня," - вдруг сказала она; такого холодного и резкого тона я еще не слышал. "И не думаю," - ответил я, помнится, - "Меня мучают мои демоны, Вас - свои. Я не могу помочь Вам одолеть Ваших демонов, как и Вы мне - моих, но выпить вместе - иногда хорошая идея." Больше она ничего не говорила, видимо, поверив, что мне и самому нужен был этот визит. Мы пили молча, наблюдая, как догорает огарок свечи. Это было отчаяние - одно на двоих, глубокое, темное и отчего-то казавшееся мне почти уютным. Я не хотел бы, чтобы она хоть что-нибудь знала о том, что я тоже толком не сплю, что мое прошлое каждую ночь шепчет у изголовья, прогоняя покой и сон. И я ничего не хотел бы знать о том, что мучает ее.
Когда бы начали вторую бутылку, я поймал взгляд Марлен и прямо, как она обычно предпочитала говорить, заявил, что хочу ее. Она молча кивнула и начала раздеваться... Более странного - и в то же время более естественного и искреннего - начала ночи страсти я никогда не видел - ни до этого случая, ни после. Она отдавалась мне отчаянно, я бы даже сказал, что с яростью и какой-то даже ненавистью, будто раздирая мою спину ногтями, она расправлялась с какими-то давними обидами и призраками. Я не остался до утра. Мысль о том, чтобы заснуть в одной постели с этой женщиной, такой холодной и сдержанной на людях и такой яростной и страстной в моменты близости, казалась мне отчего-то дикой.
Тем не менее, не пришло и недели, как я пришел к ней снова. И снова, и снова... Мы почти всегда молчали. Иногда Марлен приходила сама, тогда она осторожно стучала, прежде чем открыть дверь ключом. Однажды она сказала: "Вы ничего не приносите, кроме выпивки". Я возразил, что этот упрек несправедлив, что я всякий раз приношу с собой отменный табак, но не решаюсь курить в ее комнате. Тогда она попросила меня научить ее курить трубку. И добавила, чтобы я не вздумал принести ей цветов. Но я и не думал об этом, о чем прямо и сказал. Кажется, она в самом деле рассчитывала услышать именно это...
Кто-то из слуг, верно, услышал ее стоны и крики однажды ночью, потому что вскоре поползли слухи, что у ледяной Марлен появился любовник. И все поспешили назвать им графа, что в общем-то не удивляет... Обо мне никто не сказал ни слова, будто этот вариант казался этим сплетникам слишком странным. И меня, и ее это позабавило, особенно учитывая, что мы и любовниками друг друга не считаем... Точнее, правда, будет сказать, что мы никогда и не говорили об этом. Мы просто иногда приходим и согреваем друг друга, как умеем. Делим отчаяние на двоих. Так оно как-то уютнее, что ли...
Но я все еще не хочу знать, кто она, и что ее терзает.
И надеюсь, что мы так и останемся друг другу чужими. Не хочу никаких чувств.

@темы: воспоминания, дневник, личное

22:36 

Поместье баронессы Эберхардт, ночь. 14 марта 1669 года.

Vae victis!
Не могу заснуть.
День выдался тяжелый, напряженный - вот мысли и не дают покоя, да и спать, наверное, сейчас и не стоит. Возможно, я буду менее собранным, если так и не прилягу отдохнуть, но теперь уж проще вовсе не ложиться, чем просыпаться вдруг среди ночи. А просыпаться придется, в этом я не сомневаюсь.
Тихо. Снегопад. Снега не ждали: уже изрядно потеплело, и даже начала пробиваться первая травка, подснежники цветут... А тут вдруг такая метель, снег падает крупными хлопьями, и уже не видно ни первой зелени, ни грязи, ни крови, пролившейся сегодня. Ничего. Только белое полотно на месте, отмеченном смертью. Так просто оказалось все стереть! Иногда мне хочется, чтобы что-то подобное можно было бы сделать и с памятью. Но гораздо чаще я думаю, что воспоминания нужно беречь, как зеницу ока, и особенно те, которые причиняют больше всего боли, ведь это именно они делают меня мною. Я должен знать, кто я. Я должен помнить.
Даже если я готов убивать, чтобы другие не помнили и не знали. Даже так.
То, что произошло сегодня, наверное, я буду вспоминать еще долго. Сколько дней я ждал этого момента, кто бы только мог представить! Мерзавец, посмевший мне угрожать, наконец-то умолк навсегда. Подумать только, мне приходилось платить ему за молчание, чтобы не болтал обо мне лишнего, и я не имел никакой возможности избавиться от этого, и я терпел это несколько лет! Право, мне стоит быть менее щепетильным в таких вопросах. Я ведь мог еще долго прождать, пока он попадется с какой-нибудь еще подлостью, в то время как уже столько раз мог просто обвинить его в чем угодно, и никто не посмел бы сомневаться в моих словах. Мерзко. Иногда мне не хочется быть честным.
Иногда мне хочется быть подлым. Напоить Аннелизе, пережившую столько боли, чтобы использовать ее в качестве приманки - это ли не подлость? А ведь она, возможно, даже ждет, что я приду утешить ее, ведь она говорила, что ей одиноко и страшно, открылась мне... Как мне просить прощения за такое, как объяснить ей, что причиняя ей боль, я все же хочу ей добра, даже если добро это будет состоять в том, что я руками стражи избавлю ее от брата, который, я уверен, ее погубит, если его не остановить? Я не хотел бы, чтобы она возненавидела меня. Я слишком ценю ее искренность.
Я не хотел бы, чтобы меня возненавидел Ульврун. Хотя... Честнее будет сказать, что меня это огорчит, но не слишком. В конце концов, у него есть повод, и даже не один, и сегодня я увеличил их число. На его месте я бы убил этого нахала, смеющего командовать в доме, который я из обгорелой дыры превратил в жилище, и сбежал бы прочь, на север, куда угодно, лишь бы не оставаться здесь и не видеть, как то, что я сделал, делят другие люди. А они будут делить, и Ульврун едва ли сможет сделать с этим хоть что-нибудь. Он здесь никто. Мне жаль, но я не могу изменить это. Да и не хочу - даже если мог бы. Но его решительность и твердость я уважаю. Это сильный человек, и он может стать опасным - и достойным - врагом.

Снег. Все-таки удивительно, что эта метель случилась именно сегодня. Сколько лет назад это было - девять? Десять? Середина марта, кажется, тоже четырнадцатое или пятнадцатое число - я редко запоминаю даты, но эту мне не забыть. По крайней мере, еще несколько лет помнить буду точно...
Ночь, влажный ветер, липкий снег, дороги, превратившиеся в нечто совершенно не проходимое, холодная грязная жижа, хлюпающая под ногами, и снег, снег - повсюду снег, и он все падает и падает, и все тяжелее идти. Мы тогда потеряли большую часть отряда, мы еле шли - израненные, уставшие, проклинающие все на свете, замерзшие, мы уже почти не надеялись выбраться. Дорога, огибающая лес, волк волков где-то вдалеке, а может быть, и тварей пострашнее - слишком близко Шварцвальд, чтобы невольно не вспоминать сказки, которыми пугают детей в деревнях.
Мы нашли ее на обочине рядом с коченеющим трупом лошади, совсем замерзшую, плачущую - но нет, она не была испугана, она злилась, что отряд, нанятый, чтобы сопроводить ее к родным, предал и бросил одну ее, отобрав деньги и драгоценности. Это были слезы ярости и отчаяния. Ее имя по понятным причинам я не хочу называть даже в личном дневнике - мало ли, в чьи руки он может попасть однажды. Сколько лет ей тогда было? Пятнадцать или шестнадцать, вряд ли больше. Я как сейчас помню, как удивленно распахнулись ее глаза, как она закашлялась, когда я угостил ее дешевым шнапсом из своей фляжки, по правде говоря, отвратным пойлом, но это должно было ее немного согреть. К счастью, она не узнала меня, да это и так было бы не просто: грязный, заросший щетиной, с перевязанной головой, с ссадиной и здоровенным кровоподтеком на скуле, я был похож на себя, пожалуй, меньше, чем когда-либо еще. Да мы и не виделись несколько лет, было время и забыть... Разве что голос мог бы меня выдать, но тогда я рад был, что тоже простужен и охрип. После выпитого ее голос тоже звучал чуть хрипло и еще глубже, чем обычно. Мне всегда нравилось, как она говорит.
Нам пришлось устроить привал, да и в любом случае мы слишком устали и все равно скоро остановились бы, даже не будь этой встречи. Нам даже удалось разжечь костер, который приходилось оберегать от ветра со всевозможной тщательностью: ветер то и дело грозил лишить нас этого маленького, такого уязвимого источника тепла. Мы соорудили три тесных шалаша вокруг костра и кое-как устроились там. Я сидел с ней у огня, пытался греть ее руки, растирал их, заставлять ее пить, надеясь, что это хоть немного ее согреет. Я отдал ей свое драное одеяло, свой плащ, повязал ей свой шарф - тоже дырявый и весь в пятнах крови, но все еще теплый. Вскоре я уже и сам страшно замерз, а она все не могла согреться. Что еще я мог предложить ей, кроме тепла моего тела? Сейчас, столько лет спустя, я удивляюсь: как я решился тогда? Даже понимая, что это было необходимо, что от этого, вероятно, зависела ее жизнь, я все же удивлен, что тогда я не сомневался. Я думал, она будет возмущена, она ударит меня, она смутится - что угодно, но только не то, что она сказала. "Я хочу запомнить эту ночь навсегда, если, конечно, лихорадка не убьет меня до утра" - хрипло прошептала она, заглядывая в мои глаза. После этого передумать я уже точно не мог бы, да и не захотел бы. Я не верю в судьбу, но тогда меня преследовало ощущение, что я знал, что однажды буду обладать этой женщиной, как это и предполагалось когда-то, - так или иначе, рано или поздно. И она была моей. Всего одну ночь, воспаленную, больную, лихорадочную ночь страсти, но она была моей. Я был у нее первым. Если судьба - не выдумка неудачников, то она преподнесла мне в ту ночь лучший подарок, о каком я только мог мечтать...
Не хочу даже думать о том, что она чувствовала, когда к вечеру следующего дня ее привезли к родному дому и передали ее отцу и жениху. Глупо. В тот день мне так хотелось его убить, но что бы это решило, и кого бы это сделало счастливее? Меня? Нет. Зная, что я причинил ей боль, я бы только мучился еще больше. Я не пошел туда. Сказался совсем больным, прикинулся трусом - а может, и в самом деле струсил. Мои люди проводили ее. Я так и не сказал ей своего имени. Его ей назвали мои солдаты - Майнольф Месснер, тогда еще Месснер, без этого дворянского фон Виндблуме. Простой офицер, оставивший на память ее ленту, запятнанную кровью. Она искала ее все утро, а я спрятал ее под рубашку и молчал, не желая говорить, что это я украл ее. Я не посмел бы попросить ее о вещи на память, нет. Не знаю, догадались ли она.
Снег. Тогда его было так же много... А я до сих пор помню и не хочу забывать. Я должен помнить это, чтобы пережить то, что мне еще предстоит сделать. Я должен помнить это, чтобы знать, что это все еще я, что у меня есть, что терять. Я не хочу стать человеком, которому нечего терять: такие долго не живут и погибают из-за какой-нибудь глупости, а мне еще слишком многое предстоит закончить. Я не имею права на отчаяние. Я должен жить.

Слишком тихо. Не может быть, чтобы эта ночь в самом деле прошла спокойно... Я ведь принял все меры, чтобы этого не случилось. Что ж, если еще через четверть часа ничего не произойдет, я пойду и исправлю это. Все должно решиться нынче ночью. Ждать дольше - опасно, ничего не предпринимать - еще опаснее. Нет времени на бездействие. Пока я могу здесь что-то решить, я сделаю это.

Пару слов от мастера.

@темы: личное, дневник, воспоминания

Записки зануды.

главная